Обрываю бинт на пальце и опять цепляю его за ручку кухонной двери. Дверь тут низкая, надо пригибаться, дом сорок восьмого года, строили пленные — так во дворе говорят, а кто проверял. Мы с братом сидим по разные стороны стола, между нами кастрюля с картошкой, которую никто не ест. Он смотрит в окно. Там сарай, который отец собирал из чего попало — вагонка, кусок железной кровати вместо петли, дверца от шкафа. Сарай ещё стоит. Отец нет. Дом надо продавать. Или не надо. Это и есть вопрос, на который мы третий час не отвечаем. Я знаю, что виноват он. Знаю, потому что он молчит по-другому. Я молчу от злости, а он — от стыда, и это слышно, честное слово, слышно по тому, как он крутит крышку от солонки. Раз в полминуты. Тихий такой скрежет. В детстве он делал так же, когда разбил стекло на веранде и ждал, пока я признаюсь вместо него. Я признался. Мне было девять. За стенкой у соседей включили радио. Стена общая, дом на две семьи, и через неё всю жизнь шли чужие ссоры, чужой Высоцкий, чужой кашель. Сейчас через неё идёт прогноз погоды на завтра. Хотя. Крышку он крутит с тех пор, как я сказал про риелтора. Не раньше. Раньше он смотрел на сарай и молчал просто так. А скрежет начался после моих слов. Значит, стыд — не за дом. Он берёт картошину руками, холодную уже, и ест. Не смотрит. Я тоже беру. Радио за стенкой обещает дождь, потом переходит на что-то про урожай, и мы жуём эту картошку, как в тот раз с веранды, когда мать поставила нас обоих в угол, а он потом принёс мне яблоко и ничего не сказал. Ручка двери опять цепляет бинт.