Свет вырубило где-то в начале десятого. Бабушка сказала — сиди, не дёргайся, я знаю тут каждый угол. И правда пошла к плите на память. Чиркнула спичка. Не зажглась. Ещё раз. Запах серы, потом газ — тот сухой шелест по конфорке, пока она крутит вентиль. Хлопок. Тепло сразу пошло вверх, я его лбом почувствовал. — Достань мне сковороду, снизу которая. Я полез в тумбу. Руки нашли чугун, холодный, тяжёлый, с щербинкой на ручке — эту я знаю. Передал в темноту, она забрала. Масло зашипело не сразу. Сначала капля воды с лука — резкий треск, я аж отдёрнулся. Потом ровный такой гул, и запах пошёл. Лук. Он меняется, если слушать носом: острый вначале, аж в глазах щиплет, а после делается сладким, мягким, оседает на язык ещё до еды. Она резала прямо в ладони. Я слышал — нож в дерево не стучит, только по луковице, тук-тук, и шорох, как она сгребает большим пальцем. — Не лезь пальцами, горячо. Откуда знала, что я потянулся. Я и сам не знал. Тарелку она поставила передо мной по звуку — донышком о клеёнку. Вилку вложила в руку. Картошка с луком, я её видел лбом, носом, кончиками пальцев, которыми нащупывал край. Горячо. Чуть пересолено, у неё всегда чуть. Свет дали, когда я уже доедал. Лампочка моргнула, кухня прыгнула на меня вся разом — жёлтая клеёнка, её платок, сковорода в жиру. А еда на вкус стала обычной.