Дверь бабушкиной комнаты. Я стою третий день, и ручка холодная, я знаю это, хотя не трогаю. Внутри всё как было. Мама сказала — разбери, тебе же четырнадцать, ты уже большая. Большая. Я даже не могу нажать на эту дурацкую ручку. Там её кофта на стуле. Пахнет валокордином и мятными конфетами, которые она вечно таскала в кармане и совала мне, когда я приходил из школы злой. Я это знаю заранее. Если открою — запах выйдет. Растворится в коридоре, смешается с нашим борщом и папиными носками, и всё. И бабушки не станет ещё раз, теперь по-настоящему. Пока дверь закрыта — она там. Пьёт чай. Ругает меня за грязные кроссовки. Я держу руку в воздухе. Сантиметр до металла. Слышно, как на кухне мама гремит тарелками и делает вид, что не следит за мной. Открой, говорю себе. Ну открой же. Рука падает вниз. Завтра. Завтра точно. Я иду к себе и по дороге трогаю стену — там, где бабушка карандашом отмечала мой рост. Чёрточки. Самая верхняя — этой весной. Выше уже некому мерить.