Свет вырубили около одиннадцати. Не авария — просто пробки, старая проводка, дом ещё довоенный. Я сижу на полу у комода. Того самого, с заедающим нижним ящиком. Сначала приходит холод от паркета — коленям. Потом запахи, они всегда терпеливее глаз. Нафталин из верхнего ящика, хотя бабушкиных вещей там давно нет, запах остался в дереве. Пыль. Пыль пахнет тёплым, если её не трогать. И где-то снизу — камфара, аптечная, от коробки с пуговицами. Веду рукой по фасаду. Лак потрескался, чешуйки цепляют подушечку пальца. Ручка холодная, латунная, с зазубриной сбоку — я знаю эту зазубрину двадцать лет, никогда на неё не смотрел, а вот пальцем — тысячу раз. Тяну ящик. Он идёт с тем самым звуком. Деревянный кашель. Внутри всё на ощупь. Клубок ниток, свалявшийся. Напёрсток — катится, звякает о что-то жестяное. Открытка, картон размяк по краям от влажности, буквы не читаются пальцем, только вмятины от чужого нажима. Кто-то давил ручкой сильно. Женщина, наверное. Мужчины пишут легче. Пуговицы. Целая пригоршня. Я пересыпаю их из ладони в ладонь и слушаю. Костяные звучат глухо, пластмассовые дребезжат, а одна — тяжёлая, гладкая, с ушком — падает отдельно и долго крутится на дне. Пахнет металлом от пальцев теперь. И чем-то сладким, старым. Где-то в кухне капает кран. Через равные. Холодильник молчит — тоже без света. Я не ищу ничего конкретного. Рука сама перебирает. Так перебираешь то, что уже потерял, но ещё не признался. Ноготь задевает бумажку, свёрнутую в трубочку. Разворачиваю в темноте. Сухая, ломкая. Внутри что-то — семечки? крупинки? Высыпаются мне в ладонь, мелкие, лёгкие. Так и сижу. С непонятной трухой в руке, в полной темноте, у открытого ящика.