Ночь на четвёртые сутки без сна перестаёт быть ночью. Становится веществом. Оно заполняет комнату, лезет в уши, оседает на языке. Я сижу у окна. Считаю окна напротив. Их сорок. Горит одно — второй этаж, угол. Там мужчина ходит от стены к стене, останавливается, снова идёт. У него в руке чашка. Он не пьёт из неё. Просто держит. В три часа город выключает звук. Не совсем — где-то на кольце воет мотор, где-то хлопает дверь подъезда. Но между звуками появляется место. Расстояние. Днём такого нет, днём звуки лежат друг на друге, как бумага в пачке. Мысли приходят в этот час без спроса. Не мысли даже — обломки. Фраза, которую сказал человек в две тысячи двенадцатом. Запах чужой лестницы. Долг, о котором я забыл. Ночь достаёт их из ящика и раскладывает передо мной, и я смотрю, и не могу собрать. Мужчина напротив садится. Свет гаснет. Осталось сорок окон и ни одного огня. Смена началась в десять. Дежурю через два дня на третий. Работа состоит из ожидания и записи в журнал: время, показание, подпись. Между записями — часы. В эти часы я перечитываю инструкцию, которую знаю наизусть, и слушаю, как гудит трансформатор за стеной. К пяти небо не светлеет — оно линяет. Теряет плотность. Появляются трубы, антенны, край крыши. Появляется голубь на карнизе, поворачивает голову. Я записываю в журнал: 05:00, норма, подпись. Ставлю чайник. Жду.