Мне сказали: «Ты чего не ешь». Не вопрос даже, а так, между делом, мама с той стороны стола, вилкой в салат. А я ем вообще-то. Просто медленно. Мы с ней в кафе на Покровке, взяли одно и то же, потому что мне лень было выбирать, и она это заметила, конечно. Она всё замечает и почти ничего не говорит вслух. Сидим. Она подвинула ко мне хлебную корзинку. Я не просил. Она подвинула — я взял кусок, чтобы не обидеть, положил рядом с тарелкой, так и лежит. Между нами лежит салфетка, которую она сложила вчетверо ещё до того, как принесли еду. Складывает всегда, когда собирается что-то сказать и не говорит. Официант спросил, всё ли хорошо. Мы оба кивнули одновременно, слишком быстро. Она ест с краю тарелки, по кругу, оставляя середину на потом. Я всегда с середины. Тридцать четыре года наблюдаю это и ни разу не спросил почему. В какой-то момент она перестала жевать и просто держала вилку. Секунд пять. Потом продолжила. Я не спросил. Она долила мне воды из графина, хотя у меня было полстакана. Стакан теперь полный. Я его не трогаю. Соль стоит ровно посередине между нами, никто её не двигал за весь обед.