Шесть утра, ещё темно, и на кухне пахнет спичкой — дед зажигает конфорку. Мальчик сидит на табурете, ноги не достают до пола. Он смотрит, как дед чистит рыбу. Нож ходит быстро, чешуя летит на газету, прилипает к рукам, к столу, к окну. Это как снег наоборот. Мальчик хочет потрогать, дед не разрешает — острое. Но один раз можно, если держать за спинку. Рыба холодная и скользкая, и мальчик смеётся, потому что она будто ещё живая, будто вырвется и уплывёт по линолеуму к двери. Дед молчит. У деда большие руки. Рядом с ними ничего не страшно. Тот же час. Старик стоит у плиты, и поясница держит его хуже, чем вчера. Рыбу привезли мелкую, костлявую. Он чистит по привычке — руки помнят то, чего он уже не хочет помнить. Внук сзади дышит в спину, тянется. «Не лезь». Сказал резче, чем надо. Мальчонка притих. Старик слышит, как за окном едва светает, и думает, что зря так. Мальчику ведь просто интересно. Ему самому когда-то было. Он отрезает кусок побольше, без костей, откладывает на край — потом, к чаю, сунет тихо, чтоб мать не видела. Нож соскальзывает. Порез неглубокий. Старик не морщится. Вытирает палец о фартук и чистит дальше.