Мать замешивает тесто в тазу, который старше меня. Эмаль по краю сколота. Она вбивает яйца, сыплет муку, льёт кефир — не смотрит на весы, весов нет в доме и не было. Руки знают. Костяшки в муке, кольцо она сняла и положила на подоконник, где всегда. За окном декабрь. Свет с улицы падает на клеёнку. Отец приходит с мороза, приносит запах табака и снега, встаёт в дверях кухни. Стоит. Мать не оборачивается, говорит: сними сапоги. Он снимает. Садится на табурет у батареи, трёт ладони. Сковорода греется. Масло идёт волной, собирается по краям. Мать зачерпывает тесто половником, льёт. Шипит. Считает про себя — я вижу, как двигаются губы. Переворачивает. Первый блин выходит с рваным краем, она откладывает его на край стола, коту. Пар от чайника. Дребезжит крышка. Бабушка передала ей этот способ без слов. Показала руками: вот столько кефира, вот когда лить. Записи нет. Бумаги нет. Мать сама теперь показывает мне, а я запоминаю не тот счёт, который она ведёт, а поворот кисти. Как рука идёт от плеча. Стопка растёт. Мать кладёт масло на каждый, оно уходит в тесто, оставляет пятно. Отец берёт с верха, ест стоя, обжигается, дует. Мать бьёт его по руке. Он смеётся. Берёт ещё. Я сижу у стены и считаю блины. Сбиваюсь на четырнадцати. Кот ест свой блин с рваным краем под столом. Слышно, как он жуёт.