Выключатель в коридоре стоял низко, под детскую руку. Хозяйка сказала: старый дом, перевешивать дорого. Я кивнул. Я снимал у неё мансарду четвёртый месяц и ещё не умел спрашивать про то, что и так висело в квартире. Пахло здесь чужой стиркой. Порошок, которым тут стирают все — у меня от него першило первый год. Потом привык. Дома пахло иначе, но чем именно, я уже не назову, и это отдельная досада, которую некому предъявить. Вторая дверь на площадке была не заперта, просто прикрыта. Хозяйка заходила туда по субботам с тряпкой, минут на десять, и выходила молча. Один раз оставила щель. Кровать застелена. Стол пустой — вот это меня и задело, что пустой, ни ручки, ни пыли. Про сына рассказала соседка снизу. Быстро, обиходными словами, половину я разобрал по интонации, а не по смыслу. Что-то с машиной. Давно, лет пятнадцать назад, ещё до того, как в доме поставили новые окна. После этого я стал слышать, какая здесь тишина. Она не от пустоты. Её держат — как держат посуду двумя руками, когда несут через комнату. Хозяйка приносила мне суп, когда я болел, и всё повторяла название, чтобы я запомнил. Я запомнил неправильно. Она смеялась, поправляла, я снова путал. Я прожил там два года и каждый вечер щёлкал тем низким выключателем, поднимаясь к себе. Он западал. Приходилось нажимать дважды.