На плите остывала гречка, и Ирина накрыла её полотенцем — так, как накрывала мама, чтобы «дошла». Он сидел за столом спиной к окну. Свет из окна тёплый, вечерний, ложился на его затылок и на край тарелки. Он не ел. Она стояла у плиты и тоже не ела, крутила в руках прихватку, старую, прожжённую в углу. Разговор был утром. Про то, что она опять забыла позвонить его матери. Про то, что он не помог с покупками. Про то, что оба устали. Слов было мало, зато громко. Теперь тихо. Слышно, как в раковине капает кран, который он обещал починить ещё в мае. И как хлопает форточка на кухне у соседей. Она положила ему гречку. Сверху — масла, кусочек, чтобы растаяло. Поставила перед ним. Он посмотрел на тарелку, потом на неё. Она отвела глаза. Кто виноват. Я бы сказала — она. Не потому, что забыла позвонить или ещё что. Потому что она первая начала готовить, значит, первая захотела мира, но так и не сказала ни слова. Гречка вместо «прости». Он взял вилку. Ел медленно, вилка царапала по дну. Она села напротив, положила прихватку на стол, разгладила её ладонью. — Соли не хватает, — сказал он. Она встала за солонкой.