Меня в нашем доме зовут Палыч. Дом старый, сталинка на Революционной, и я в нём вроде домового — знаю, у кого ключ от подвала, когда отключат воду, кому позвонить, если лифт встал. Соседка с третьего говорит: золотой человек. Я киваю. А думаю я вот что. Думаю: Лида, ты живёшь тут одиннадцать лет и ни разу не спросила, как меня зовут по-настоящему. Палыч — это отчество. Имя у меня тоже есть. Помогаю я не потому что добрый. Мне дом жалко. Людей — по-разному, честно скажу. Когда Гриша с пятого сверлит в воскресенье в восемь утра, я ему улыбаюсь в лифте и желаю, чтобы у него сломался перфоратор. Не рука. Перфоратор. Я всё-таки не зверь. Дом — другое дело. Его строили в сорок девятом, тут лепнина на потолках, лестница с такими перилами, что рука сама ложится. Я знаю, где под слоями краски в подъезде надпись «Славка + Т.» — сам царапал, мне было девять. Люди продают квартиры, съезжают, а я эти перила протираю. Не для них. Стою во дворе, курю у трансформаторной будки — и обязательно кто-нибудь подойдёт: Палыч, гляньте кран. И я иду глядеть кран. Потому что отказать — это целый разговор, объяснения, лицо надо специальное делать. А посмотреть кран — двадцать минут, и все довольны, и меня оставили в покое. Добрый. Ладно. Пусть. Вчера новые из сорок второй выставили на помойку дверь. Родную, филёнчатую, с латунной ручкой — она тут стояла дольше, чем все мы вместе. Я вечером вышел с отвёрткой, ручку снял. Лежит теперь у меня на подоконнике. Холодная.