Она узнала это в феврале, у окна, где свет ложился на подоконник плоско и серо, без единой тени. Соседка говорила тихо, и слова падали в кухню, как что-то тяжёлое падает в снег — без звука, но глубоко. С тех пор Вера смотрит на людей иначе. Вот муж соседки — идёт по двору в рыжей куртке, единственное тёплое пятно на всей белизне. Он не знает. И это незнание делает его цвет ярче, почти нестерпимым. Вера отводит глаза. Тайна поселилась где-то под рёбрами. Не болит. Просто там теперь всегда чуть темнее, как в углу комнаты, куда не достаёт лампа. Иногда, за чаем, она ловит себя на том, что молчит дольше, чем нужно. Держит паузу. В паузе — чужая жизнь. Свет к вечеру густеет, становится медовым, и на этом мёду лица знакомых плывут, размываются. Она видит их полутонами. Один слой — то, что говорят. Другой, глубже, — то, что она знает и не скажет никогда. Странно: раньше мир был плоским, как та февральская стена без теней. А теперь у каждого — второе дно, подсветка изнутри, которую замечает только она. Вера ставит чашку. На дне остаётся тёмный ободок. Она думает — надо бы вымыть сразу, пока не присохло. И не встаёт.