С утра моросило, и на Пролетарской пахло мокрым кирпичом. Так пахнет только старая кладка, у новой запаха нет. Дом восемь. Двухэтажный, оштукатуренный когда-то в жёлтый, теперь в цвет чайной заварки. Его расселили в марте. Табличка на подъезде висит криво, кто-то пытался оторвать и бросил. Она стоит у второго подъезда с сумкой в руке. Сумка обычная, из магазина, с нарисованной клубникой. Стоит и всё. Мимо идёт мужик с собакой, собака нюхает угол, мужик тянет поводок. Она не оборачивается. Потом поднимается на две ступеньки. Дверь не заперта. Дверь тут вообще никогда не запиралась, замок сломали году в девяносто восьмом, я это знаю, потому что тогда ещё жил в соседнем доме и слышал, как ругались. Она тянет ручку. Ручка латунная, стёртая до розового посередине, где брались ладонью. Она кладёт ладонь именно туда. Держит. Внутри темно, но она не заходит. На втором этаже окно с треснувшим стеклом, трещина заклеена скотчем, скотч пожелтел. За окном на подоконнике стоит банка. Пустая, трёхлитровая. Её не забрали. Она смотрит на банку долго, дольше, чем на дверь, дольше, чем на что-либо вообще. Дождь усиливается. Капает с козырька ей на плечо, она не отходит. Из сумки с клубникой достаёт ключ. Один ключ, на кольце без брелока. Подходит к почтовому ящику, четвёртому в ряду, зелёному, вставляет. Ящик открывается. Пусто, конечно. Она заглядывает всё равно, наклонив голову, как заглядывают в колодец. Закрывает. Ключ не вынимает. Оставляет. И уходит по Пролетарской в сторону рынка, и сумка у неё теперь висит легче, хотя в ней ничего не изменилось, кроме ключа. Табличка так и висит криво. Банка стоит.