Нет, руки — ерунда, по рукам ничего не прочитаешь. Я лет пять был уверен, что всё дело в том, кто как держит вилку и кто первым откладывает. Потом сидел напротив двух чужих людей в столовой на Смоленской и понял: хлеб. У них была одна тарелка на двоих, мелкая, с отколотым краем — такие ставят в общепите с семидесятых. Он брал горбушку, она мякиш, и ни разу за весь обед их руки не встретились над тарелкой. Это надо уметь. Это годы. Что ещё лежало на том столе: солонка с рисом внутри, чтобы не слипалось; её очки в футляре, сложенные дужками вверх — значит, снимает часто; два стакана компота, но сахар она размешивала в обоих; салфетка, которую он подложил под ножку, потому что стол качался, — подложил не глядя, сразу, как сел. Она пододвинула ему перечницу до того, как он потянулся. Он развернул её тарелку на четверть — видимо, ей так удобнее, левша. Минут двадцать никто не сказал ни слова. Официантка два раза подходила и уходила, решив, что поссорились. Мне из всего этого больше всего запомнилась солонка. Рис в ней был серый, слипшийся комками — значит, не меняли с прошлой зимы. И вот эта деталь почему-то... Ладно. Потом он собрал крошки со скатерти ребром ладони, ссыпал себе в тарелку и съел. Она посмотрела и отвернулась к окну, не с раздражением, просто отвернулась. Видела тысячу раз. Тарелку из-под хлеба она составила на его пустую, когда вставали. Сама. Он уже надевал куртку.