Мама садится на него, когда говорит по телефону с сестрой. Не в кресло, хотя кресло рядом и мягче. На стул у двери, тот самый, с продавленной соломой и ножкой, которую отец подклеивал в девяносто восьмом. «Ну и что она тебе на это?» — и молчит минут семь. Я в детстве думал: почему именно этот. Спрашивал. Она сказала: не знаю, удобно. Удобно — это же ничего не объясняет? Мы всё время так говорим. Удобно, привычно, само собой. А потом ты вырастаешь и понимаешь, что человек тридцать лет садился в одну и ту же точку комнаты, чтобы услышать плохие новости, и никто не спросил зачем. Включая его самого. Вот что меня, честно, останавливает. Если бы у стула была память — а с чего бы ей быть, откуда, из чего, из клея и соломы? — то он помнил бы больше, чем я. Он бы знал, в какой позе она сидела, когда умер дед. Как долго не вставала. Я не знаю. Я был в другой комнате и, кажется, доедал что-то. И тут я себя ловлю: я ведь не про стул сейчас. Я про то, что мне хочется, чтобы хоть кто-то записывал. Чтобы было место, куда всё это откладывается помимо нас. Но ведь не откладывается. Стул — это дерево и клей. Он ничего не видит, он даже не предмет для самого себя. Хотя. Ножка, которую подклеивал отец, до сих пор держит.