Нет, не дача. Дачу я как раз не любил — там всё время надо было что-то делать, копать, носить воду. Спокойно мне было в другом месте, и я долго не мог понять, почему именно там. Тётка жила на улице Кирова, в доме с длинным коридором. Комната у неё была одна, окно выходило на трансформаторную будку и три тополя. Меня привозили к ней на неделю в июле, когда родители разбирались между собой, и я сидел у окна с чужими книжками, которые никто не читал с шестидесятых. Она не спрашивала, как дела. Просто ставила чайник и уходила на кухню курить. В коридоре был телефон, общий на четыре комнаты, чёрный, с диском, который возвращался медленно и с достоинством. Раз в два дня звонила мать. Тётка кричала: «Тебя», — и я шёл, наступая на холодный линолеум, брал трубку, и мы обе минуты говорили про погоду. Она в Ростове, я тут. Между нами провода, вокзалы, чьи-то ещё разговоры, которые иногда прорывались в трубку далёкими голосами. Я всегда клал трубку первым. Не потому что не хотел говорить. Просто было легче самому оборвать, чем ждать, когда оборвёт она. А спокойно было именно после. Идёшь обратно по коридору, за дверями чужая жизнь, кто-то жарит лук, у кого-то радио. И тётка на кухне, и чайник, и никто ничего не спрашивает. Тополя за окном стояли ровно. Пух уже сошёл, июль.