С утра в подъезде красили перила, и олифой тянуло до четвёртого этажа. Я поднималась, держась за стену. Дверь у Веры Павловны была приоткрыта, она всегда так, чтобы кошка ходила. — Ты ключ от антресоли не видела? — спросила она, не оборачиваясь. Резала хлеб. Нож с чёрной ручкой, щербина у самого острия, я этот нож знаю лет тридцать. Ключ я видела. Ключ лежит у меня. В жестянке из-под монпансье, вместе с пуговицей от её серого пальто, обмылком сургуча и квитанцией из ломбарда, октябрь восемьдесят девятого. Квитанция на кольцо. На то самое, которое, по семейной версии, «потерялось на даче». Я не сказала. Сказала: посмотрю. Вот что делается с тем, кто знает. Он начинает замечать лишнее. Как она откладывает третий кусок хлеба, кошке. Что на антресоли, кроме коробки с ёлочными шарами и дырявого абажура, давно ничего нет, и ей это тоже известно. Что слово «дача» она произносит чуть тише остальных слов, и рука с ножом на секунду останавливается. Хранителем я стала случайно. Она была не в себе, я рядом, бумажка на столе, вот-вот придут дети. Взяла, сунула в карман. Потом отдать было уже поздно. Потом — зачем. Жестянка гремит, если её тряхнуть. Я иногда трясу. Просто так, проверить, на месте ли. Квитанция пожелтела по краям, пахнет пылью и чем-то сладким, от прежних конфет. Пуговица потеряла одну из четырёх дырок. Ключ, наоборот, как новый, его же никто не трогает. — Чай будешь? — говорит она. — Без сахара, я помню. Ставит мне целую чашку, себе с отбитой ручкой. Кладёт нож на доску щербиной вверх.