Пепельница на подоконнике так и стоит с прошлой недели, хотя я не курю, а Лена курит, и приходила она один раз. Двадцать минут сидела, потом сказала. Потом уехала домой, к нему, и с тех пор, если я вижу её сторис — вот они на даче, вот салат, вот он машет, — я смотрю на это дольше, чем нужно. Полвторого. Я дежурю через день, привык. Раньше в эти часы голова была пустая, хорошая, как коридор после уборки. Теперь в ней сидит вот это. Не то чтобы мешает. Скорее занимает место. Вчера встретил его в магазине. Он спросил про отпуск, я ответил про отпуск. Обычный разговор, минуты полторы, потом он взял хлеб и пошёл. И всё это время я знал, а он нет, и от этого я почему-то говорил чуть громче обычного. Зачем. Штука в том, что она даже не просила. Просто сказала и посмотрела, и я понял, что теперь это моё тоже. Половина. Хотя нет, целиком, у неё же не убавилось. В доме через дорогу горит одно окно, седьмой этаж, всегда одно и то же. Я его не знаю. Наверное, там тоже кто-то работает по ночам, или кому-то тоже что-то сказали. Пепельницу надо бы помыть. Или выкинуть, она пластиковая, ничего не стоит. Не выкидываю. Стоит. Сейчас, наверное, сделаю чай, а в четыре обход, и там уже светает, и в свете всё это выглядит попроще. Днём я вообще про это почти не думаю. Только ночью, когда мыслям некуда деваться, кроме как ко мне.