С утра всё как надо. Тесто подошло за ночь, вылезло из-под полотенца — живое, кисловатое, дрожжами пахнет на всю кухню. Мама всегда говорила: если тесто убежало, день будет хороший. Оно убежало. Я ставлю сковороду, старую, с отбитой эмалью по краю. Масло не брызгает. Первый блин — и тот не комом, снялся ровно, зарумянился кружевом. Свет из окна лежит на столе широкой полосой, в ней плавает мучная пыль. Кот спит на табуретке. Радио бормочет что-то про погоду. Всё идёт правильно. Я переворачиваю блины, складываю стопкой, накрываю тарелкой, чтобы отмякли. Руки делают сами. И где-то между третьим и четвёртым ловлю себя на том, что стою и слушаю. Что слушаю — непонятно. Холодильник гудит как гудел. Вода в трубах. Сосед сверху прошёл и затих. Звоню маме — просто так, спросить, сколько она кладёт соды, хотя знаю, сколько она кладёт соды. Гудки длинные. Потом она берёт трубку, голос заспанный, всё у неё хорошо, что ты. Ну и всё, говорю. Ну и всё. Блины получились. Стопка высокая, масло тает между ними и стекает по краю тарелки. Я сижу, ем, макаю в сметану. Вкусно. Тихо. Полоса света доползла до края стола и сломалась об пол. Четверг. Обычный четверг. Я мою сковороду, хотя её нельзя мыть, её надо просто протереть, я знаю, что её надо просто протереть.