Вытираю пыль с верхней полки, тряпка чернеет за один проход. Февраль в окне жидкий, серо-жёлтый, и в косом луче вся эта взвесь висит, не падая. Полоса света лежит на корешках шириной в ладонь. Ниже — тень, глухая, синеватая. Книга идёт из ряда туго. Тяну, и она раскрывается сама — на середине, где толще. Листок. Клетчатый, сложенный вчетверо, на сгибах желтее, чем в поле. Карандаш химический — местами лиловый, там, где слюнили. Почерк узкий, с наклоном вправо, буквы стоят плотно, экономно. «Люся. Синий у Кузьмина не бери, он его разводит керосином, на третий день тянет в зелень. Возьми у Гурьева, дороже на рубль двадцать, зато держит. И скажи ему про белила — я обещал». Ниже, другим нажимом, будто дописывал позже: «Приеду 14-го, если пустят». В углу дата: 3.II.71. Держу на свету. Бумага просвечивает, видно волокна — прямые, тонкие. Лиловый на просвет уходит в бурый. Кто такая Люся, я не знаю. Гурьев, Кузьмин — тоже. Книга — «Технология живописных материалов», издание пятьдесят третьего, с фотографиями в один тон, где охра и умбра одинаково серые. Кто-то подчёркивал ногтем, без карандаша: полоски видно только под углом. Пыль всё висит. Луч сдвинулся на палец вниз, съел ещё один корешок, тот, что без названия. Кладу листок обратно — не на ту страницу, на другую, ближе к началу, где про грунты. И только потом соображаю, что надо было запомнить, где он лежал.