«Сюда бы белила с охрой, — сказал маляр и отступил, щурясь. — А то коридор у тебя как рентгеновский снимок». Он ушёл, оставил банку на подоконнике и запах олифы, а я весь вечер разбирался, что он имел в виду. Свет сюда приходит с одного конца, из кухонного окна, низкий февральский свет, и до середины доходит уже разбавленным — серым, без желтизны, отработанным. Стены его выпивают. К дальнему концу остаётся одна геометрия: вешалка, наличник, вертикальная полоса ручки. Латунь. Тёплое пятно на весь коридор, и то занятое у кухни, чужое. За наличником темно. Не черно: если стоять долго, из темноты проступает угол чего-то белого, простыни или бумаги, и по этому углу становится видно, что там есть глубина, что комната не кончается сразу за порогом. Я хожу мимо раз восемь в день. Иногда останавливаюсь и кладу ладонь на латунь — она холоднее, чем выглядит, и нагревается медленно, минуту, две, и всё это время я смотрю на щель понизу, где свет не появляется, потому что там не горит, потому что там некому. Потом ручка догоняет ладонь. Дальше держать нечего: тёплое становится никаким, я убираю руку, и к вечеру латунь остывает обратно. Маляр придёт в четверг. Спросит, красить ли дверь.