Дожёвываю холодную гречку прямо из кастрюли, стоя, и одновременно выгребаю из ящика под подоконником всякое. Ящик застрял, я его дёрнул, и оттуда вывалилась скрепка. Одна. Погнутая в виде буквы, которую никто не придумывал. Скрепку я узнал. Это та, которой мы с Витькой в седьмом классе пытались вскрыть замок на чердаке школы. Он потом сказал завучу, что это я. Один. Хотя скрепку гнул он, я только светил телефоном. Сижу на полу, гречка остывает окончательно. Скрепка лежит на ладони и чуть теплеет от руки. Смешно: столько лет думал, что если встречу, то скажу что-нибудь такое. Отрепетированное. У меня даже было две версии, короткая и подлиннее. А тут смотрю на неё, и она, эта скрепка, вообще не про него. Она про замок, который так и не открылся, и про то, как мы оба ржали на лестнице, пока не пришёл сторож. Витька тогда орал шёпотом «беги», а сам стоял. Ладно. Не выбрасываю. Кладу обратно в ящик, но сверху, на коробку с батарейками, чтобы в следующий раз она попалась первой. Задвигаю. Ящик опять застревает на половине, я его толкаю коленом, он поддаётся. Гречку всё-таки доедаю. Холодная нормально, если с солью.