Что вообще считается — удар или молчание перед ним? Двое у киоска на привокзальной. Я курил в стороне. Не думал, что смотрю. Сначала было только плечо — правое, чуть выше левого, и от этого вся фигура кривая, готовая. Потом красное на костяшках. Откуда — непонятно, я не заметил момента, я вообще ничего не заметил, только результат: красное, и в нём песок с асфальта. У второго рот полуоткрыт. Губа рассечена изнутри, это видно по тому, как он держит челюсть — набок, будто там что-то лишнее. Стакан на прилавке пустой. Был полный. Женщина в киоске с телефоном у уха: «Да. Да. Нет, я потом». Трубку не опустила. Так и стояла с ней, прижатой, весь этот шум. Пуговица. Одна, на земле, чёрная, с четырьмя дырками — от чьего-то пиджака, и пиджак теперь распахнут, и под ним рубашка, вытянутая из брюк, серая по краю. Мелочь из кармана — по всей плитке, до самого бордюра, и одна монета до сих пор на ребре, не легла. Я подумал: Наташа сейчас в поезде, у неё Тверь через сорок минут. Она не знает, что я здесь. Она вообще не знает, что я в этом городе, я не сказал, я приехал и не позвонил, и стою теперь, смотрю на двух чужих мужиков и на монету. Дыхание у обоих одинаковое. Плечи вверх-вниз, вверх-вниз, и нет между ними никакой разницы — кто кого. Потом милиция. Потом мой поезд, в другую сторону. Пуговицу я поднял. Не знаю зачем. Она до сих пор в кармане пальто, я нащупываю её иногда.