Ложка звякнула о блюдце, и я поднял глаза, потому что это была та самая ложка, маленькая, с погнутым черенком, которую мама всегда клала ему, а не мне, и вот он сидит напротив, старый, с этой ложкой, мешает чай, хотя сахара не положил, просто мешает, и я смотрю на его руку, на пятна на ней, и вспоминаю, как эта рука хлопала дверью в девяносто восьмом, и как потом три года телефон был просто предметом на тумбочке, и как я в четырнадцать лет ждал, что он позвонит на день рождения, а он не позвонил, а позвонил в марте, невпопад, и говорил про погоду. Он мешает. Я молчу. За окном кто-то заводит машину, долго, с третьего раза, и в этой паузе я вдруг понимаю, что ничего не скажу, ни сейчас, ни завтра, что вся речь, которую я репетировал в поезде, все эти «а ты помнишь», «а ты знал», «а почему», так и останутся в поезде, потому что он мешает чай без сахара и не замечает, а я замечаю, и этого почему-то оказалось достаточно, чтобы что-то во мне разжалось, тихо, как отпускают кулак под столом. Он поднял глаза. Спросил, буду ли я ещё. Я сказал буду. Он встал за чайником, и я увидел, что он хромает на левую, и что я не знал про левую, и что теперь буду знать. Ложку он оставил на блюдце. Я взял её и переложил себе.