На подоконнике второго этажа копилась пыль, и никто её не трогал, потому что дальше начиналась лестница вверх, а по лестнице вверх мы не ходили. Тимка знал про эту пыль всё. Знал, что она мягкая. Знал, что если провести пальцем, останется тёмная полоса и через неделю затянется обратно. Дверь наверху была обычная. Крашеная, с круглой ручкой, ручка холодная даже летом. Он поднимался до седьмой ступеньки. Каждый день, после уроков, ставил рюкзак у стены и шёл — одна, две, три, — и на седьмой останавливался, потому что дальше слышал. За дверью кто-то двигал что-то тяжёлое. Не быстро. С перерывами, будто отдыхал и снова принимался. Бабушка говорила: чердак, крыша, ветер. Тимка кивал. Ветер не двигает вещи по одной, с паузами, и не останавливается, когда останавливаешься ты. Он придумал себе, что там. Придумал целых восемь раз, и все восемь были хуже предыдущего, и все восемь были лучше того, чтобы просто открыть и посмотреть. Однажды он дошёл до восьмой ступеньки. Стоял долго. Внизу бабушка звенела чайником, и это было хорошо, это значило, что мир ещё на месте. За дверью стало тихо. Тихо — это было новое. Тихо означало, что там тоже слушают. Тимка спустился вниз, сел на кухне и ел хлеб с маслом, и хлеб застревал. Наверху опять начали двигать. Медленно, тяжело, ближе к двери, чем вчера.