Сосед мой, Пал Петрович, как-то сказал: у меня с братом уже двенадцать лет всё хорошо. Я не понял. Какое хорошо? Оказалось — они не разговаривают. Разъехались на похоронах отца, что-то там про дом, про бумаги, и с тех пор — тишина. И вот эту тишину он звал «хорошо». Я долго думал, кто из них тогда первый отвернулся. Кто виноват. Мне ведь хотелось решить, как в задачке — вот этот прав, а этот нет, и всё встанет по местам. А потом понял, что ищу не там. Знаешь, я в жизни много раз молчал. И почти всегда думал, что молчу с достоинством. Что это он должен подойти, он первый, он же начал. Я стоял на своём, как на чём-то важном. А важным была обида, и я её берёг, кормил, чтобы не остыла. Двое молчат — и каждый уверен, что ждёт. На самом деле оба не ждут, а держат. Держат дверь закрытой изнутри и говорят себе: это не я запер. Виноват, я думаю, тот, кто дольше помнит, за что. У кого обида разложена по полочкам, с датами. Не тот, кто вспыхнул, а тот, кто потом всё это аккуратно засушил и убрал в шкаф. Пал Петрович к брату так и не поехал. Брат умер прошлой зимой. Пал Петрович теперь на лавочке сидит дольше обычного, и когда я прохожу, всё чаще заговаривает — про погоду, про рассаду, про что угодно.