Держу кружку, хотя чай в ней остыл ещё в первом акте. Держу, потому что рукам надо что-то делать, иначе они висят вдоль тела, как у плохого актёра. Коридор. Свет из кухни падает косо, половина меня в тени — очень, между прочим, выгодно. Я это отметил. Я всё отмечаю, даже когда трясёт: где стою, куда падает. Там, за фанерой, — не помню что. То есть помню. Коробка с её письмами и мои тетради, которые я обещал сжечь и не сжёг. Ручка холодная. Руку я поднял. Поднял, опустил, снова поднял — получилась пантомима, такая, знаете, для галёрки. Смешно ведь: я играю ужас. Наигрываю. Брови, пауза подлиннее. А зала нет. Кот прошёл мимо, даже не притормозил — вот и весь партер, вот и вся критика. Ожидание тут — весь спектакль и есть. Пока не открыл, там может быть что угодно: чудовище, отец, я сам в семнадцать, в том свитере. Открою — и останется коробка. Пыль. Скотч, отклеившийся с одного края. Поэтому и стою. Не из страха — из жадности. Пока дверь закрыта, я трагик, у меня тайна, у меня, чёрт возьми, роль. Открою — и там мужик в трениках разбирает хлам, и никакой музыки. Кружка совсем ледяная. Ставлю её на пол. Ровно, чтобы не расплескать.