«Только никому. Поклянись». Клянусь. Что мне ещё оставалось. Теперь я сижу на алгебре и смотрю ей в затылок. Третья парта у окна. Она выводит что-то в тетради, ровно, как всегда, а я знаю. Я одна во всём классе знаю, почему она в сентябре пришла стриженая под мальчика и почему у неё на руке эта резинка, которую она всё время оттягивает и отпускает. Щёлк. Щёлк. Мама спрашивает: чего ты такая. Ничего. Я такая ничего. Самое странное — мне не тяжело. Мне почти хорошо. Это ужасно, я понимаю, что это ужасно, но когда она мне это сказала, в раздевалке, шёпотом, с мокрыми ресницами, я стала другим человеком. Я стала той, кому можно сказать. Из всех. Из всех живых на земле — мне. И я ношу это, как ношу её кофту, которую она забыла у меня в марте. Дома. Не надеваю, лежит на стуле. Только иногда, ночью, хочется написать хоть кому-нибудь. Пальцы сами лезут в телефон. Набираю три буквы. Стираю. Щёлк.