…и всё-таки не она. Хотя я знаю, что скажет любой, кому расскажу: сорок минут в трубке — тишина, а вы оба на линии, кто первый должен был? Ну да. Ну да. Но я-то помню, с чего началось. Она сказала «поезд в шесть двадцать», а я сказал «понял». Больше ничего. Вот это «понял» — оно и виновато. Не она, не я. Одно слово, которое встало между вокзалом и мной и стоит до сих пор. Потом были три года звонков по воскресеньям. Она рассказывала про соседку, про сломанный кран, про то, что в их городе наконец открыли нормальную кофейню. Я слушал. Гудки в конце — я их до сих пор помню лучше, чем её голос. Странно, да. А тогда, сорок минут. Я лежал на полу, потому что провод не доставал до дивана, и смотрел на трещину в потолке. Слышал, как она дышит. Один раз — как звякнула ложка. Значит, чай. Значит, сидит на кухне у окна, где холодно, в моём свитере, который она так и не вернула. Я мог сказать что угодно. «Как ты». «Приезжай». Даже «ложка». Она тоже могла. Вот почему я говорю: не она. Потому что если она — то тогда я ждал, что она первая, а я не ждал. Я просто лежал и слушал ложку. Хотел, чтобы это длилось. Понимаешь? Не молчание длилось, а вот это — она на кухне, я на полу, между нами тысяча двести километров и одна ложка. Потом она положила трубку. Аккуратно, без стука. Свитер серый, с дыркой на локте.