Тётя Валя вчера сунула мне в руку ключ и сказала: «Сама глянь. Мне туда идти тяжелее, чем тебе». К ключу привязана бирка, надпись на ней едва читается: «Кузнечная, 8». Улица теперь названа иначе — в честь лётчика, я даже не знаю, чей ученик и где летал. Кузнецы ушли ещё при царе, а улица держала имя. Век держала. Не удержала. Шла я через Заречную, минуя бывшую баню, где чинят машины, и весь путь думала: мне ли? Тётя там жила. Дед там жил. Я лишь бывала — на каникулах. Калитка скрипит так же. Скрип узнаётся сразу, раньше самих стен. Сирень вымахала выше стены и легла ветками на ступени. Изба сутулится, как тётя. К ней пришит кирпичный флигель, дед клал сам, две зимы и три лета. На кирпиче у двери выцарапаны буквы: В. и Т. Тётя и мама. Ключ не лезет. Дверь следует чуть вздёрнуть вверх, за ручку — тётя знала, а я забыла. Билась минут пять. Дед делал так, и я делаю. Дверь сдалась. Внутри пахнет пылью и печью. Печь стыла лет десять, а запах живёт. На стене календарь: апрель, и дальше апреля никем не перевёрнут. Какая весна — не знаю, цифры затёрлись. Я села на сундук в углу. Стены живые: щёлкнет здесь, щёлкнет там. Ветер. Или не ветер. На печи, где спал дед, жестяная чайная банка. В ней нитки. И ключик, маленький, ни к чему уже — а лежит. Вышла, заперла. Ключ сунула в карман, а не в сумку. Ближе.