— Ты только не говори Вале, — сказала тётя Зоя и поставила чашку на подоконник, ровно туда, где краска давно стёрлась до дерева. Это было в доме на Кузнечной, семь. Дом деревянный, обшит вагонкой, крыша зелёная, когда-то. Я ходил туда за молоком, а потом просто так. У неё на кухне окно выходило на Красноармейскую, и она всю жизнь смотрела на этот угол. На этом углу когда-то стояла водокачка. Потом ларёк. Потом ничего. Что она сказала — я не расскажу. Не потому что боюсь. Просто это не моё. Но вот что странно. С того дня я стал по-другому проходить мимо. Мимо её окна, мимо угла. Раньше шёл и шёл. А теперь останавливаюсь у столба с объявлением про репетитора по математике, который висит там с прошлой зимы, и смотрю на её занавеску. Занавеска в мелкий горох. Всё та же. Тайна как будто прибавила мне веса. Я стал тяжелее, но не в плохом смысле. Как дом, в котором наконец кто-то живёт. Раньше эта улица была просто улицей, а теперь я знаю про неё одну вещь, которую не знает почти никто. Ну, Валя не знает точно. Иногда я думаю: тётя Зоя мне это отдала, чтобы самой стало легче. А иногда — что наоборот. Что она проверила, выдержу ли. Что доверила мне не Валю, не свой страх, а сам этот дом. Его память. Вагонку, подоконник с содранной краской. Она умерла в марте. Дом пока стоит. Кто-то повесил на калитку замок, новый, блестящий, совсем не отсюда. Я хожу мимо. Иногда останавливаюсь у столба. Репетитор, наверное, давно нашёл учеников. Валя живёт через два дома.