Со двора тянет мокрым тополем. Водосток на углу всё ещё бормочет, хотя дождь кончился давно. Вышел вынести мусор и стою. Дом напротив расселили в марте. Тебе бы не понравилось, как это выглядит. Окна забили фанерой не целиком — где-то на четверть, лениво, и в щели видно обои. Синие, в мелкий ромб. Я двадцать лет ходил мимо и не знал, что там синие обои. Ты писал, что у вас тоже сносят. Это было, кажется, в позапрошлом августе. Я долго собирался ответить, потом перестал собираться. Слушай, я хотел про табличку. На Стекольной, где мы курили у котельной, повесили новую — «улица Стекольная», всё верно, только шрифт другой. А старую не сняли. Висят рядом, одна ржавая, буквы почти сошли, вторая свежая, синяя. Город как будто извинился перед собой и оставил обе. Котельную переделали в пекарню. Труба стоит. Просто стоит, ничего из неё не идёт, и в ней живут стрижи — женщина за прилавком говорит про них как про постояльцев, которые задерживают плату. «Опять мои сверху шумят». Я не знаю, зачем тебе это. Ты уехал и правильно сделал, тут работы нет, автобус два раза в день, и почта открыта до одиннадцати. Мама умерла в феврале. Я не стал звонить, не хотел, чтобы ты ехал через полстраны на такое. У неё в комоде лежала твоя фотография. Ты там совсем мальчишка, у той самой котельной, руки в карманах, щуришься от солнца, и труба за тобой ещё дымит. На обороте её рукой, синим: «Сашка, 91».