Однажды я нашёл в ящике стола чужую пуговицу. Чёрная, четыре дырки, в двух — обрывок серой нитки с бахромой на конце. Лет двадцать она там. Зачем — не помню. Дальше только по остаткам. Февраль. Двор за котельной, снег утоптанный до желтизны, местами до асфальта. На асфальте пятно, тёмное, круглое, с ладонь, и по краю оно уже подмёрзло коркой. Портфель мой — метрах в двух, раскрытый. Тетрадь по геометрии обложкой вниз, страницы веером, на верхней — след подошвы, ёлочка, сорок второй примерно. Пенал целый. Циркуль потом без иглы. Мой воротник без второй сверху пуговицы. Ворс на куртке в одном месте примятый, вдавленный, полосой — от чужого предплечья поперёк горла. Такое остаётся минут на сорок, потом сам собой распрямляется. Его рукав: шов на плече, белая изнанка наружу, нитки не оборваны — вытянуты, длинные. Вкус железа. Не крови даже, а именно железа, как от батарейки на язык. Инвентарь, оставшийся на снегу к концу: шапка, вязаная, серо-синяя, вся в катышках, с внутренней стороны тёмное от пота кольцо. Варежка на резинке — одна, вторая в рукаве. Очки Сашки Т., который вообще не участвовал, а просто рядом; дужка после этого на синей изоленте до самого мая, изолента наматывалась заново каждые две недели. Звук помню один: не крик. Ткань. Плотное такое, короткое — курткой о курткой, будто мешок с крупой поставили на пол. Ещё — тишина после. Плотная, с ватой в ушах, и в этой вате отдельно слышно, как в кармане у кого-то дребезжат мелочью три копейки. Пуговица осталась у меня в кулаке, пальцы вокруг неё разжались уже дома, на кухне, над раковиной. Она с его пальто. У меня на куртке кнопки.