Сдачу здесь кладут на стекле. Я тяну руку, и рука висит впустую. Пять лет уже, а рука всё тянется, ей не расскажешь. Хлеб пахнет иначе. Тмин, кислая закваска, бумажный пакет с надписью, где я читаю первые буквы и сдаюсь. В детстве хлеб был серый, с угла кусали ещё на улице. Ем и жду вкуса из детства, а вкус не приезжает. Зря жду. Ем дальше. У бабушки в сенях висели сухие ветки. Пыль, мятный чай, сырая земля в ведре. На стене календарь с зайцем, три зимы не менялся. Я умею вызвать эти запахи в памяти лишь на миг, дальше память врёт, и я знаю, в каких местах врёт. Здесь я путаю дату: сначала месяц, за ним день. Путаю ударение в имени улицы, на ней же и живу. Ключи здесь тяжелее, связка звенит на всю лестницу, и все знают: я. Кассирша уже привыкла, ждёт. А там, у себя, я гляжу на витрины как турист. Цены читаю вслух, и мне тут же: а ты к нам вернёшься? Я не знаю, как здесь ставят запятые, и уже не знаю, как там. Здесь меня ни разу не спрашивали, зачем я тут. Ни на кассе, ни на лестнице. Я всё жду, а не спрашивают. Пять лет. Ставлю дату вверху страницы. Месяц, день. Зачёркиваю. День, месяц.