У соседки сверху на лестничной клетке стоит велосипед с корзиной, и в корзине всегда лежит один и тот же пакет из «Лидла», уже посеревший. Я про него думаю чаще, чем стоило бы. Мне сказали одну вещь три года назад. На кухне, поздно, у Ани, когда все ушли, и я мыл чашки, чтобы не сидеть просто так. Она сказала — и добавила: только не здесь никому. Здесь — это в нашем маленьком русском кругу, где все друг у друга едят и знают, кто как получил документы. И вот я ношу. Не то чтобы это тяжело. Это как ключ от квартиры, в которой ты уже не живёшь: вроде выбросить надо, а рука не поднимается. Странность в другом. Из-за этой её фразы я перестал говорить лишнее вообще. Раньше трепался. Теперь на любом дне рождения сижу и слушаю, и все думают, что я стал глубже, а я просто боюсь, что вылетит. Здесь у меня и так почти нет слов. Язык чужой, шутки не мои, в магазине я до сих пор репетирую фразу, прежде чем открыть рот. А по-русски я теперь тоже молчу — потому что храню. Иногда думаю: может, она уже забыла, что мне сказала. Может, она рассказала это ещё пятерым. Аня переехала в Гамбург в прошлом апреле. Мы созваниваемся раз в три месяца, говорим про погоду и про её кота. Пакет в корзине, кстати, я однажды заглянул — там перчатки. Одна.