Кто вообще считает, сколько раз за ночь на тебя садятся? Никто. А я считаю. Сегодня одиннадцать, и ещё нет четырёх. Стою у поста в конце коридора, третье отделение. В линолеуме подо мной четыре ямки. Меня двигают, но ножки всё равно в них возвращаются. Левая задняя короче, под неё подложен сложенный вчетверо бланк. Его меняют раз в полгода, когда совсем расплющится. Ночью сидит Лена. Она садится боком, одну ногу поджимает под себя, и минут через двадцать нога у неё затекает — чувствую, как она начинает ёрзать. Пишет в журнал. Лампа на столе светит ей на руки, а мне достаётся край света и кусок коридора до седьмой палаты, дальше темно. Там в конце окно, в окне дом напротив. На пятом этаже кто-то не спит уже которую ночь, свет жёлтый, кухонный. Лена на него тоже смотрит, я знаю, потому что она тогда перестаёт писать и сидит тихо, всем весом. В три двадцать загорается лампочка над шестой. Лена встаёт, и я сразу лёгкий, сиденье ещё тёплое. Шаги уходят. Холодильник с лекарствами включается и гудит. В процедурной капает кран, его обещали починить ещё в марте. Потом она возвращается, но садится не сразу. Стоит рядом, держится за мою спинку. Рука мокрая, только что мыла. Стоит долго. На пятом этаже напротив гаснет свет, потом опять загорается. Она садится. Двенадцать. Бланк под ножкой, кажется, пора менять.