Она подвигает мне соль, а я не просил. Просто рука пошла, как ходила двадцать лет, и вот солонка стоит у моей тарелки, и я на неё смотрю, и она смотрит, и мы оба понимаем, что я не солю уже года три, с тех пор как врач, а она забыла, или не забыла, а рука помнит другое, рука помнит меня прежнего, того, кто солил всё подряд, даже арбуз, и она смеялась над этим, давно, в квартире на Профсоюзной, где стол был маленький и колени касались. Здесь колени не касаются. Стол большой, она выбирала, дубовый, и я тогда сказал, зачем нам такой, а она сказала, для гостей, а гостей не бывает, и вот мы вдвоём на разных концах, как в кино про богатых, только суп остывает одинаково быстро. Вилка. Нож. Она режет котлету на мелкие куски, всё мельче, мельче, и я знаю, что это значит, что она хочет что-то сказать и не скажет, потому что мы уже говорили это тысячу раз и ничего не сдвинулось, и теперь слова просто лежат где-то под скатертью, целый слой слов, спрессованных, как торф. Я жую. Хлеб чёрствый, вчерашний, но я не скажу. Иногда я думаю, что если бы мы тогда, в марте, когда она стояла у окна и держала телефон, и я вошёл, и она положила его экраном вниз, если бы я тогда спросил, а не пошёл ставить чайник. Чайник. Я до сих пор его слышу, как он шумел, а она молчала, а я молчал, и это молчание было уже готово, уже испечённое, только достать. Она кладёт вилку. Смотрит в окно, где ничего, только двор. Я двигаю солонку обратно к ней. Чуть-чуть, на сантиметр. Она замечает. Не поднимает глаз, но замечает, и уголок рта, тот самый, левый, дёргается, и я думаю — ну вот, ну вот же, и она берёт солонку и солит свой суп, который не солила никогда, и ест.