Сколько лет этой сковороде? Больше, чем мне. Чугун, ручка обмотана синей изолентой в два слоя. Мать её никому не отдаёт, даже мыть. Приехал в субботу, без предупреждения. Свет на кухне жёлтый, лампочка старая, менять на белую она не разрешает — говорит, при белой еда мёртвая. Резала яблоки прямо в миску, кожурой вниз. Руки в пятнах, но нож держит ровно. Я смотрел. — Шарлотку будешь. Не вопрос. Сидел и слушал, как щёлкает духовка. Она рассказывала про соседку сверху, у той сын в Калуге и не звонит. Я кивал. Пирог вышел красивый. Верх подрумянился неровно, с левого края темнее — духовка всегда так, левая стенка горячее, сорок лет горячее. Первый кусок. И сразу понятно: сахара нет. Совсем. Антоновка кислая до сведённых скул, тесто пресное, яичное, тяжёлое. Она забыла стакан, который сыпала не глядя, с закрытыми глазами могла. Она смотрела. Свой кусок не тронула, ждала. — Как всегда, — сказал я. И доел. Весь. Попросил второй, и второй тоже доел, запивая слишком горячим чаем, обжёг нёбо и обрадовался — хоть что-то во рту, кроме этой кислоты. Она унесла мою тарелку. Вернулась с полотенцем, вытирала руки долго, каждый палец. Сказала, что в следующий раз сделает с корицей, я же люблю с корицей. Я не люблю с корицей. Корицу любил отец. Остаток пирога она завернула в фольгу, прижала края ногтем и сунула мне в сумку, сверху, чтобы не помялся. Дома я стоял с этим свёртком в прихожей, в куртке, минут пять. Потом убрал в холодильник, на верхнюю полку, туда, где обычно молоко.