Однажды в феврале я вышел покурить. Коридор четвёртого этажа, окно в торце, за ним стройка и жёлтый кран, который не двигался все три недели. Отец сказал: сядь. Я сказал: сейчас. Пять минут. У меня даже сигарет с собой не было, я бросил в девяносто восьмом. Стоял внизу, у приёмного. Считал машины на парковке. Двенадцать. Потом четырнадцать. Потом перестал. Вернулся через сорок минут. Медсестра уже всё отключила. Такое лицо. Спокойное, чужое. Я постоял в дверях и подумал: вот и хорошо. Объяснил себе так. Он бы не хотел, чтобы я это видел. Он сам никогда не смотрел, когда ставили капельницу, отворачивался к стене. Мужчины в нашей семье не смотрят. Значит, я всё сделал правильно. Дал ему уйти без свидетелей, как он уходил из дома по утрам: тихо, дверь придержал. Это работает. Почти всегда работает. Только иногда, в очереди или на заправке, кто-то рядом говорит «сейчас», и я вспоминаю, что рука у него была тёплая. Я держал её минуту, пока он не попросил сесть. А потом встал. Кран, кстати, так и стоял. Я проверял, когда забирал вещи.