Пробки выбило в 23:40, я это знаю, потому что телефон разрядился ещё в метро, а часы на плите гаснут вместе со всем остальным. Темнота не наступает. Она просто есть, полная, без градиентов. Первое — холодильник замолчал. Я не знал, что он всё время гудел, пока звук не исчез. Тишина оказалась вещью, которую до этого чем-то заслоняли. Иду на кухню по памяти. Плечо считает косяк. Восемь шагов, я всегда думал, что семь. Пальцы находят край стола раньше, чем я жду, и это почему-то унизительно — промахнуться в собственной квартире. Пахнет остывшим чаем. Пылью на лампочке, которая теперь не греется. И чем-то ещё, кисловатым, от меня самого, весь день в одной рубашке. Нащупываю кружку. Внутри на донышке — засохшая заварка, шершавая под подушечкой пальца, как наждак нулёвки. Держу её и не пью. Где-то за стеной сосед двигает стул. Капает кран, я не чинил его четыре месяца, и вот теперь считаю интервал: раз-и, два-и, капля. Ровно. Ровнее, чем всё, что я собирал руками. Сажусь на пол. Спиной к тумбе, дерево тёплое там, где я к нему прислонился, и холодное на сантиметр выше. Граница ползёт вверх, пока я сижу. Я всё жду, когда дадут свет. Ловлю себя на том, что жду не света — щелчка. Чтобы холодильник снова загудел и заслонил. Кран капает. Я не встаю за фонариком, хотя знаю, где он.