Дождь начался ещё до пяти, и с тех пор в окне серо. Лампа над столом горит с обеда — Валя её так и не выключила, забыла. На столе: сковорода прямо на подставке, в ней остатки картошки с луком, уже подстывшие по краям. Две тарелки. Хлеб нарезан толсто, не по-магазинному, а как режут своей рукой, придерживая буханку у груди. Он ест медленно. Она — быстрее, но всё время останавливается, будто вспоминает что-то, и вилка замирает. — Соли мало. Она встаёт, приносит солонку, ставит справа от его тарелки. Садится. Он солит, не поднимая глаз. Тридцать один год этой картошке. Тридцать один год — он говорит «соли мало», а она встаёт, хотя солонка стоит от него в двадцати сантиметрах, у самого локтя, и он это знает, и она знает, что он знает. Дождь усиливается. Что-то стучит по козырьку — то ли ветка, то ли водосток отходит. Он подцепляет последний кусок лука со сковороды и кладёт ей в тарелку. Не спрашивает. Она любит подгоревший лук, всегда любила, ещё с той квартиры на Гагарина, где плита была на две конфорки и одна не работала. Она ест его лук. Молчит. Потом он собирает тарелки, идёт к раковине, включает воду. Она остаётся сидеть, смотрит в стол, где от горячей сковороды осталось тёмное кольцо на клеёнке. Проводит по нему пальцем. Ещё тёплое. Вода шумит. Он моет посуду плохо, за ним всегда приходится перемывать.