Здравствуй, Женя. Пишу за столом у окна, здесь сейчас четыре часа, и свет уже пошёл вниз — не золотой ещё, а такой соломенный, плоский. Ложится на подоконник полосой и подбирается к банке с кистями. Я на него смотрю минут двадцать. Ничего не делаю. Помнишь мастерскую на Гороховой? Там окно выходило в колодец, и до трёх часов было серо, потом на пятнадцать минут в щель между крышами протискивался кусок солнца и полз по стене. Ты всегда бросала работу и просто стояла. Я думал — блажь. Теперь понимаю: ты сверялась. У меня тут всё поменялось. Другой город, другие стены, охра вместо той твоей зелёной краски, которой мы залили полстены, а потом жалели. Я долго не мог понять, что не так с новым местом. Оказалось — свет северный, ровный, никаких событий. Он ничего не обещает. Я не то чтобы соскучился. Или соскучился, но не по тебе конкретно — по тому, как ты умела встать за плечом и молчать полминуты, а потом сказать: «У неё лоб слишком чистый». И я весь вечер пачкал лоб. Работаю сейчас над большим холстом, второй месяц. Там женщина у зеркала, и я никак не могу сделать её отражение. Оно всё выходит честнее лица. Наверное, надо оставить. Соломенная полоса добралась до банки. Скипидар стал жёлтым, и в нём видно каждую взвесь, каждую крошку старой краски со дна.