Наушники запутались опять. Я стою на остановке и распутываю их минут пять, а руки не слушаются, потому что она идёт с той стороны улицы. Настя. С Кириллом. Я не смотрю. То есть смотрю, но так, в провод. Она мне писала в марте: «ты единственный, кто меня понимает». Я эту переписку перечитывал столько раз, что телефон, кажется, сам её открывает. А потом просто перестала отвечать. Ни ссоры, ничего. Тишина. Три недели я думал, что умер, а мне забыли сказать. И вот она идёт. Смеётся. У неё та же куртка, зелёная, с оторванным шнурком на капюшоне, я этот шнурок помню лучше, чем свой адрес. Она меня видит. Замедляется на секунду. Я вижу, как она ищет лицо, какое надо сделать. А у меня внутри что-то переворачивается и ложится. Не знаю, как объяснить. Я хотел столько сказать ей, у меня целые речи были заготовлены, ночью, в потолок. И вдруг они не нужны. Все. Вообще. Я киваю. Просто киваю, как соседу. Она кивает в ответ, и они проходят. Кирилл что-то ей говорит, она отвечает, я не слышу. Автобус подходит. Наушники всё ещё в узле. Я захожу и сажусь у окна, и провод так и висит у меня в руке, спутанный, и я его не трогаю.