Соседка снизу поднялась к нам с тарелкой — на ней лежал пирог, накрытый чужой салфеткой в вишенках. «Ешьте, пока тёплый», — сказала она и осталась стоять в дверях, будто ждала, что её позовут внутрь. Мы не позвали. Я держал тарелку, кивал, говорил спасибо на её языке, и слышал, как оно выходит из меня твёрдым, с той лишней согласной, которую я так и не стёр за одиннадцать лет. Дома всё было по-другому. Там молчание работало. С женой мы теперь молчим не так, как раньше. Раньше это было пустое место, куда можно было в любой момент что-нибудь положить. Сейчас в нём кто-то живёт. Она сидит на кухне, я в комнате, между нами коридор в четыре шага, и оба ждём, кто первый. Я знаю, что виноват я. Не потому что что-то сделал. Она попросила поговорить с сыном на нашем — просто чтобы он помнил, как звучит бабушка по телефону. А я всё откладывал. Мальчику проще здесь, зачем тянуть его назад, в страну, которой для него нет. И вот это «зачем» она услышала. Я сам не заметил, как сказал. Пирог остыл на столе. Салфетку в вишенках надо вернуть, а я всё не иду — потому что придётся снова говорить чужими словами, стоя в чужой двери, и она снова будет ждать, что я позову. Жена прошла мимо. Взяла нож. Отрезала кусок и поставила передо мной, не глядя.