Меня называют тем, кто бросил. На семейных обедах, я знаю, мое имя произносят с понижением голоса, будто оно неприличное. Я уехал, когда Лёле было четыре. Завод за две тысячи километров, барак, потом комната. Я слал деньги переводом — каждый месяц, двадцатого. Это легко проверить, корешки лежат у меня в жестяной коробке из-под чая. Они говорят: отец должен быть рядом. Я и хотел быть рядом. Но рядом не было работы, а в ладонях у меня было только это — руки, которые умеют точить деталь. Я выбрал кормить издалека. За это меня и судят. Письма я писал. Они приходили реже, чем деньги, потому что слова даются мне труднее цифр. «Здравствуй, дочка. Как зуб». Я не умел больше. А молчание читается как равнодушие, я понял это поздно. Один раз приехал. Лёле было девять. Она спряталась за мать и смотрела на меня, как смотрят на гостя, которого впустили из вежливости. Я привез ей куклу не того возраста. Постоял в дверях. Уехал тем же вечером, чтобы не занимать чужую теперь кровать. Жена потом вышла за другого. Хорошего, говорят, человека. Он водил Лёлю в школу за руку. Вот его и зовут отцом, а меня — тем, кто бросил. Я не спорю вслух. Спорить — значит просить, чтобы пересмотрели. А я не прошу. Двадцатого числа я по привычке иду на почту. Перевода теперь никому не нужно. Я просто стою у окошка, где раньше заполнял бланк, и читаю расписание поездов на той стене.