Отец звонит по субботам, в его девять, в моё восемь. Разница в час — всё, что осталось между нами, кроме этой разницы ещё три границы и одна война, о которой мы не говорим. Он спрашивает про погоду. Я про давление. Так проще. Когда я уезжал, он не пришёл на вокзал. Сказал — работа, смена, не отпустят. Я знал, что смена заканчивалась в два. Поезд был в шесть. Он просто не смог стоять на перроне и махать. Я тогда решил, что не прощу. Вёз это через две страны, разворачивал по вечерам, грел об это руки. Теперь в трубке его дыхание — тяжёлое, с присвистом на выдохе. Он не жалуется. Рассказывает, что во дворе спилили тополь, тот самый, под которым я разбил колено в семь лет. Голос сухой. И я вдруг слышу, сколько ему лет. Слышу перрон, шесть вечера, человека, который не сумел. Я молчу. В окне — чужая улица, где пахнет не хлебом, а чем-то сладким, кондитерским, я так и не привык. Держу телефон. Внутри что-то отпускает, тихо, без слов, я даже не говорю ему — «пап, всё нормально». Не говорю ничего. Просто перестаю везти. — Ты ешь-то нормально? — спрашивает он. — Ем, — говорю. — Тут хлеб другой. Но привыкаю. Он молчит секунду. Потом: — Ну и ладно. Главное ешь. За окном гасят фонарь. Я слушаю его присвист на выдохе и считаю про себя, сколько ещё суббот.