Занавес поднимается в шесть утра, когда будильник орёт, а зритель — один, и тот в зеркале. Я репетирую лицо. Губы — вверх. Брови — на место. Роль: человек, который спал. Костюм: свитер, который помнит вчера. Реквизит: чашка, ложка, телефон. Выхожу в кухню. Публика — кот. Кот зевает. Кот уходит. Провал. Дальше улица, и там уже труппа: сосед играет соседа, продавец играет продавца, я играю прохожего, который спешит. Никто не спешит. Все играют спешку, потому что спешка — это роль, у неё есть походка и взгляд в телефон. В маршрутке снимаю маску. Никто не смотрит — можно. Лицо оседает. Пассажир напротив тоже снял, и мы сидим, два актёра в гримёрке на колёсах, и делаем вид, что не заметили друг друга без грима. На работе — премьера. Каждый день премьера, каждый день тот же текст. Я говорю: доброе утро. Зал молчит. Я говорю: понял, сделаю. Зал кивает. Овации отменяются, но я кланяюсь внутрь, себе, в позвоночник. Кулисы — это лестница у чёрного хода. Там курит бухгалтерия и снимает голос. Голос у неё в кабинете — флейта. Здесь — гравий. Вечером возвращаюсь. Разгримировываюсь. Свитер на стул, лицо в раковину, роль на паузу. Кот подходит. Садится. Смотрит. Один зритель. Молчит. Не аплодирует. Я показываю ему миску. Он идёт.