Билеты она держит в зубах, потому что руки заняты — чемодан, стакан, шарф сползает. Отдаёт мне мой, не глядя. У неё привычка: если разговор пошёл не туда, она начинает поправлять вещи. Сейчас поправляет ремешок на сумке, хотя с ремешком всё в порядке. Я говорю, что зимой можно приехать. Что декабрь — это не так далеко, четыре месяца, ерунда. Она кивает. Достаёт из кармана мятную пастилку, разворачивает, фольга шуршит слишком долго. Кладёт в рот. Смотрит на табло, где её поезд уже мигает. Я говорю ещё что-то про декабрь, про то, что найду дешёвые билеты, что у неё же будут каникулы. Она снимает шарф. Складывает пополам, потом ещё пополам, аккуратно, как будто его сдавать в багаж. Кладёт на чемодан. Стоит в одном свитере на сквозняке. — Холодно же, — говорю. Пожимает плечами. Поднимает шарф, встряхивает, снова наматывает — по-другому, узлом внутрь, как не носила никогда. Объявляют посадку. Она берёт чемодан, катит два шага, останавливается. Возвращается. Забирает у меня из рук стакан с остывшим кофе, который я держал всю дорогу и не выпил, и уносит с собой — не в урну, а с собой, в вагон.