Однажды в очереди на почте женщина передо мной сказала кассирше: «Он не понимает по-нашему, вы громче». Про меня. Я стоял с квитанцией и всё понимал, каждое слово, но почему-то не поправил. Дома я об этом рассказал матери по видеосвязи. Она смеялась, потом перестала. А молчал я по-настоящему в другой раз. Когда приехал брат — первый раз за шесть лет, с сумкой, в которой были варенье и зачем-то тапочки, мои старые, из той квартиры. Он вошёл, огляделся. Сказал: «Светло у тебя». Потом: «Тут что, всегда так пахнет?» Я не знал, чем тут пахнет. Я перестал различать года три назад — сначала было чужое, кисловатое, от нагретого камня и чего-то сладкого в подъезде, а потом стало никак. Мы сели. Я налил чай, поставил варенье, он открыл, понюхал, закрутил обратно. Сказал, что в дороге не спал. Я кивнул. Он говорил про ремонт у тёти Гали, про то, что снесли рынок, про какого-то Серёгу, который теперь в Тюмени. Я держал кружку двумя руками, хотя она уже не грела. Один раз хотел спросить — стоит ли ещё та скамейка у второго подъезда, ту, где мы. Не спросил. Он бы сказал, что стоит, или что убрали, и то и другое было бы плохо. Ночью он ушёл курить на балкон. Я слышал, как он двигает пепельницу, которая у меня не пепельница, а блюдце. Утром он надел мои тапочки. Свои привезённые оставил в коробке, а надел мои, которые я тут купил, в супермаркете, по акции.