Тамара стучит костяшкой по стене — глухо, потом звонко, потом опять глухо. — Слышишь? Тут пустота. Тут они дымоход заложили, когда печки убирали. Пятьдесят восьмой год, наверное. Дима слышит. Он и сам стучал вчера, когда приезжал с прорабом. Он ставит стакан на подоконник, широкий, как лавка, и говорит то, что уже говорил по телефону: — Мам, стена мокрая. Внизу. Я щупал. Там штукатурка отходит пластами. — Она сорок лет мокрая. И ещё сорок простоит. Он не спорит. Он знает, что не простоит, а она знает, что простоит, и оба правы, потому что говорят про разное. Он про кирпич, она про то, что в этой стене живёт звук соседского радио с шестьдесят третьего года, когда за ней жила глухая Роза и включала «Маяк» на полную. Дом двухэтажный, кирпичный, с деревянной лестницей, которая на третьей ступеньке говорит «ах». Улица Пролетарская, бывшая Купеческая, бывшая опять Пролетарская. Внизу когда-то была аптека, потом сберкасса, теперь ничего. Тамара помнит запах аптеки. Дима помнит очередь в сберкассу и то, как мать держала его за воротник. — Продадим, — говорит он. — Купим тебе в новом. Лифт. Тёплый пол. — Тёплый пол, — повторяет она, и это не насмешка. Она правда пробует слово на язык, как чужой фрукт. Он прав. У неё колени, у неё давление, у неё зимой в углу иней. Он не выдумал это. Он видел. Она права. Здесь на косяке карандашом — 92, 96, 103, 110. Здесь на чердаке под слоем голубиного помёта лежит чей-то самовар. Здесь она знает, куда наступить, чтобы половица не скрипнула ночью, когда идёшь на кухню за водой. Оба молчат. За окном кто-то заводит «Жигули», долго, с третьей попытки. — Ладно, — говорит Тамара. — Стучи ещё раз. Вот тут. Он стучит. — Слышишь? Тут не пустота. Тут кладка. Хоть тут. Она права. Он проверяет ещё раз — правда, кладка.